Жительница Балашихи Нина Хандрос поделилась воспоминаниями о блокадном Ленинграде

Для тех, кто хоть краешком жизни коснулся блокады Ленинграда, есть даты, которые навсегда останутся в их памяти. До полного снятия блокады в январе 1944 года многие ленинградцы не дожили — на одном только Пискарёвском кладбище похоронено почти полмиллиона человек. Когда 8 сентября 1941 года фашисты замкнули кольцо вокруг города, многие ленинградцы верили, что это ненадолго. Но блокада длилась 872 долгих дня.

Нина Давыдовна Хандрос, в девичестве Карасик, родилась в 1934 году. Дом, где жила её семья, находился в Озерках. Это была окраина Ленинграда в Выборгском районе. Недалеко проходила железная дорога, и от Финляндского вокзала до их дома было всего три остановки.

«Сейчас, когда бываю в Санкт-Петербурге, я приезжаю на это место. Мне кажется, что на том месте, где был наш дом, стоит точно такой же, хотя нам сказали, что наш дом разбомбили. Когда началась война, мне было семь, а сестре Полине три года», — начала свой рассказ Нина Хандрос.

Дом, где жили Карасики

Она вспоминает эти годы какими-то урывками, отдельными эпизодами — погружаться в воспоминания о том страшном времени ветерану нелегко.

«Дом остался нам от брата по отцовской линии. Мы жили на улице Сегалева, 21. Дом был деревянный с терраской. На этой же улице жили обрусевшие немцы из старинного рода, приехавшие ещё при Петре I с бабушкой, которую все называли Гомочка. А недалеко в новом двухэтажном доме — родной брат папы», — вспоминает блокадница.

«Родители рассказывали, что до войны они снимали крохотную комнату, где негде было поставить даже детскую кроватку, и маленькая Нина спала в железном корыте, в котором стирали бельё. Когда мама шла на кухню, «люльку» водружали на родительскую кровать — иначе не протиснуться», — рассказывает Нина Давыдовна.

Отец был ткачом, работал на фабрике, брал надомную работу — у него был ручной прядильный станок. Позже он заберёт его в эвакуацию. На фронт отец попал только в 1943 году. А в начале войны ему было около 40 лет, у него был атеросклероз сосудов нижних конечностей, в армию таких не брали. А вот в ополчении он был. Фронт проходил совсем рядом — в 10 километрах от Кировского завода.

«Лицо мамы я совсем не помню. Только её запах. Помню, как мы ещё до войны куда-то едем на трамвае. На маме беличья шубка, и я, уткнувшись в неё носом, от удовольствия закрываю глаза. Мне было так хорошо и тепло», — говорит Нина Давыдовна.

Кольцо блокады

Сразу после окружения Ленинграда фашисты разбомбили Бадаевские склады, город лишился стратегически продовольственных запасов. Наступил голод. Купленные раньше в магазинах продукты быстро закончились. На окраинах в частных домах пекли что-то наподобие хлеба из крапивы и лебеды. Осенью собирали жёлуди, а когда наступила зима, из-под снега на огороде выкапывали листья и траву, из которых варили что-то, напоминающее щи. Посуду мыть не надо было — все вылизывали до крошки. Ближе к зиме и этого уже не было. Продуктовые карточки ввели с первых дней блокады, они были на вес золота. Хлеб стал главной и самой большой ценностью в блокадном Ленинграде.

Из 137 Бадаевских складов выгорели 27. В них были рожь, горох, мука, сахар, растительное и сливочное масло. Но, как считают специалисты, пожар не был причиной голода — этих запасов Ленинграду хватило бы всего на два-три дня. В осаждённом городе находилось более 2,5 миллиона человек.

Очевидцы вспоминают, что растаявший при пожаре сахар тёк по земле и многие люди собирали эту жижу вместе с землёй.

«У нас на печке стоял небольшой стаканчик с какой-то жидкостью. Что в нём, мы с сестрой не знали, но это было неприкосновенным запасом. Нам казалось, что там что-то вкусное и сладкое. Но откуда тогда в доме мог бы появиться сахар — я не понимала», — рассказала блокадница.

В городе не было топлива, света, немцы разбомбили водопровод и канализацию, а зима в первый год блокады была очень холодной. Люди падали от истощения на замёрзших улицах и в своих квартирах.

«Я вместе с мамой ходила на дежурство по городу. Носили с собой противогаз, который выдавался на случай газовой атаки. С его помощью можно было спасти и себя, и других людей, оказавшихся рядом. Взрослые дежурили на чердаках, на крышах домов, сбрасывая с них «зажигалки» (немецкие зажигательные бомбы — ББ), и тушили их. А мне казалось, что бомбежки были бесконечные», — говорит Нина Хандрос.

Каждый раз, когда город бомбили, звучали сирены воздушной тревоги. Артобстрелы и авианалёты в блокадном Ленинграде почти не прекращались.

Во дворе дома на улице Сегалева было бомбоубежище — небольшая землянка, покрытая дёрном, в которой постоянно держали питьевую воду. Рядом был колодец, и в тёплое время года пользовались им, а когда наступили холода, растапливали снег. До Невы тем, кто жил в Озерках, было далеко.

Завтрашний паёк

«Как-то к нам брат двоюродный с фронта пришёл. У него особое чутьё было на авианалёты. Как только засвистело вокруг, он велел нам через террасу выходить, где в ночной темноте падали осколки, как фейерверки. Выбежав на улицу, я оказалась в фугасной воронке. Закричала. Мама оглянулась, но бросить Полинку не могла, лишь подол платья подставила — хватайся. У неё сил не было меня вытащить. Не помню, как я вылезла, но тогда очень испугалась, что там все останемся», — рассказывает Нина Давыдовна.

На другой улице жил родной брат отца со своими четырьмя детьми. Три девочки вместе с семьёй Карасиков уехали весной в эвакуацию, а сын умер от голода. В свои последние дни он очень просил дать ему «завтрашний паёк». Ему было 14 лет.

В ноябре 1941 года суточный продовольственный паёк рабочего состоял всего из 250 граммов хлеба, детям и иждивенцам полагалось всего 125 граммов. В блокадном хлебе ржаную муку заменили кукурузной, соевой, овсяной. В тесто примешивали мучную пыль, отруби, ячменный солод, сосновую кору — луб и гидроцеллюлозу. В Музее истории Санкт-Петербурга в Петропавловской крепости хранится образец блокадного пайка 1942 года.

На улицах города люди едва переставляли ноги, все ходили очень медленно, как в замедленной съёмке. Так они берегли силы. Единственной мыслью у всех было одно — поесть! За хлебом люди стояли часами, боялись, что не хватит. Детские 125 грамм делили на три части и давали по маленькому кусочку.

«Я помню, у нас в доме на одной стене висели часы. Хлеб родители нам давали строго в одно и то же время. Даже трёхлетняя сестричка Полинка завороженно смотрела на стрелки этих часов. Когда мы получали заветный кусочек, то отковыривали немногим больше крошки и долго сосали его, продлевая время и ощущение пищи во рту. А ещё в блокаду люди читали детям книги по кулинарии — «утоляли голод» этим», — рассказывает ветеран.

Блокадное лакомство

Блокадный хлеб самый вкусный — это может сказать любой человек, оказавшийся в Ленинграде в те годы. А ещё особым деликатесом для детей был жмых — спрессованные бруски мучных, соевых и хлопковых отходов и всякой шелухи.

«Мы даже не знали, из чего он и где его брали. Было верхом наслаждения подкоптить жмых на керосинке и съесть маленький брусочек этого лакомства. Долгое время даже воспоминания о нём вызывали слюноотделение. После войны я всё время хотела найти жмых и ещё раз попробовать его. Тогда мне казалось, что это был вкус арахиса. Хотя разве это сравнимо — жмых и арахис!» — вспоминает Нина Хандрос.

Бывали дни, когда хлеб не завозили. И тогда люди искали другую еду. Размачивали и варили кожаные ремни, делали студень из столярного клея, соскабливали крахмал с обоев, отковыривали кору на деревьях и не только.

«Об этом страшно говорить, но у дистрофиков нет страха. Многие ходили между трупов и ничего не чувствовали. Мы тогда твёрдо знали, что детям выходить одним никуда нельзя. И не только из-за бомбёжек. Все наши прогулки сводились к тому, что мама разрешала нам выйти по ту сторону двери на террасе. Вот так мы и «гуляли», держась одной рукой за ручку двери — ни шагу дальше», — рассказывает блокадница.

Смерть мамы

В апреле 1942 года семья Карасик готовилась к эвакуации, связанные тюки с вещами стояли по всему дому, документы были на руках. Но вдруг заболела мама. От постоянного голода она была похожа на тень, еле ходила, все валилось у неё из рук, а потом слегла.

«В один из первых дней апреля 1942 года она позвала папу. Один раз позвала, на большее у неё не хватило сил. Отец взял заветный маленький стаканчик, что стоял у нас на печке, и, зацепив краешком миниатюрной кофейной ложки непонятную для нас жидкость, поднёс к маминым губам. Она отвернулась. Я стояла как вкопанная и, не отводя глаз, смотрела на эту ложечку. Я даже про маму не думала тогда, голод застилал глаза, а мысли были только о том, чтобы папа дал и мне эту живительную каплю. Возможно, мама и отказалась тогда от неё, потому что чувствовала, что уходит», — вспоминает Нина Давыдовна.

Большинство блокадников сейчас говорит, что смерть самых близких и родных людей тогда не доходила до сердца, ничего не воспринималось реально, не было сил отозваться на горе — срабатывал какой-то защитный барьер в организме.

Потом, спустя какое-то время, уже повзрослевшая дочь поймёт, что не только голод лишил её с сестрой матери. Как-то мама возвращалась домой из магазина, где получила паёк хлеба на семью по карточкам. Это была первая декада месяца, с собой были все карточки на целый месяц вперед. На тёмной улице недалеко от дома на неё напали, ударили в грудь и отобрали хлеб и карточки. Она еле доползла до дома. Мысли о том, что семья на ближайший месяц осталась без хлеба и карточек, видимо, подкосили здоровье и без того слабой женщины.

Эвакуация на Урал

Как семья жила следующие несколько дней, Нина Давыдовна не помнит. Знает, что мама умерла 5 апреля 1942 года, а уже через три дня они с отцом и младшей сестрой уезжали в эвакуацию. После смерти мамы сестренка не слезала с рук папы. Вначале они должны были поехать на гражданской машине, даже вещи погрузили, а потом пересели в военную. Ехали в Кобону на южный берег Ладоги, где формировался пассажирский состав для транспортировки людей на узловую станцию.

«По Ладоге отец с Полинкой ехали в кабине, а я с дядей и тремя его дочерьми в кузове с тюками. Мы сидели тесно друг к дружке, руками уцепившись за верёвки, которыми были связаны тюки. Кругом вода, брызги, лёд. Очень боялись упасть. Не думаю, что тогда машину бы остановили: Ладогу надо было проезжать быстро и без остановок. Кстати, та машина, на которой мы должны были ехать вначале, ушла под лёд», — добавила блокадница.

На узловой станции в эшелонах с двухъярусными теплушками началось долгое путешествие семьи Карасик поближе к Уралу, в Коми-Пермяцкий округ. Добирались туда более месяца. По дороге умерла от дистрофии Полина. Блокадников на каждой станции старались накормить. Отец, как мог, оберегал девочек — после голода есть им можно было с большой осторожностью и по чуть-чуть. Не досмотрел. Полина съела лишнее, у неё начались сильные боли и кровотечение. Организм пищу уже не принимал. Четырёхлетнюю Полину похоронили недалеко от пристани у села Коса Пермского края. Безымянная могилка осталась на кромке леса у реки. Где теперь это место, Нина Давыдовна не знает…

Потом Нина Карасик жила и училась в Свердловской области и Челябинске, а в 1947 году вместе с отцом поселилась в посёлке Салтыковка. Вышла замуж. Позже они с мужем Владимиром купили квартиру в микрорайоне Южный.

…С каждым годом становится всё меньше тех, кто помнит блокаду. Но пока живы эти люди, хочется как можно больше узнать от них самих о том страшном времени, которое навсегда разделило жизнь на до и после блокады.

 

Валентина Чубенко

Мы в Instagram